* * *

Вдохновение дышит построчно,
льнёт ребёнком к щеке, теребя
за рукав. А потом, между прочим,
навсегда оставляет тебя.

Что же делать с нелепой напастью,
как выдерживать чудо - когда
незаслуженным росчерком счастья
исчезает оно навсегда?

Жизнь идёт, убивает и манит
образцовым потоком своих
реактивов. Но смоченный магний
не искрит, и замученный стих -

с ароматом сероводорода
вместо воздуха, с пошлым душком
сочинений во вкусе народа
или критика - рвётся тайком.

Мелочь, мелочь. А только за этим
убиваться играя. Не то -
сумасбродную веру поэтов
превращать постепенно в ничто.

Остальное - не здесь и не наше,
всё гипноз или самообман,
всё - коленца малиновки в чаще,
всё - над Волгой вечерний туман...

	* * *

Так лайка кувыркается в снегу
октябрьском, свежевыпавшем, недолгом!
...Опомниться от жизни не могу,
слюбиться с ней, стерпеться втихомолку...
Заплёванный автобус. Карапуз
кричит взахлёб - бамбошка на бок слезла,
и шею колет шарф. Не плачь, не трусь
ни пьяных дембелей перед подъездом,
ни двух старух у мутного окна,
так увлечённо хающих Чубайса.
Ты на руках у матери, она
баюкает тебя - так улыбайся
сквозь морок там, где остается петь
младенца, лайку, смерть.

				Е. С.

Уходит лето как уходит жизнь, -
невосполнимо, неисповедимо,
невыразимо! В этих "не-" кружись,
веретено забвения, где имя
и то уж истончилось. Ткач скупой
перебирает, как гроши, тот голос -
глубокое контральто с хрипотцой
едва заметной; тот бульвар, что вёл нас
по лезвию неузнанной любви;
тот ломкий жест чуть согнутым запястьем
поправить ветреную прядь - увы! -
лишь растрепался лён... И от напасти
подобной рябь улыбки разлилась
в излучинах лица, под серым небом
каких-то матовых туманных глаз -
совсем заврался... До чего ж нелепо
тревожить угли памяти, когда
увиделись бы вновь - и не узнали
друг друга. Вдосталь счастья и стыда
на мелочь дней за годы разменяли,
химера, муза, женщина, - кому
выкрикивать озябшие фонемы,
да и жива ли?! Дон Жуан, хомут
твой тяжек, а потом смешон. Вот с тем и
вертайся на уже привычный путь
охотника - глазами вспять. Ну что же,
разбуженное сердце не вернуть
в пелёнки робости. Да и, похоже,
не в одиноком иночестве - соль,
тем более, лекарство. Вот и спелись,
придуманное прошлое, пароль
к которому забыт. А значит, смело
актёрствуй на подмостках языка
немых аллей, расхристанного года,
полупрозрачных лиц, рифмуй - пока
за гримом из досужих анекдотов
со сплетнями, под коду "всё пройдёт",
заботливым суфлёром лицедейства,
седая осень заливает рот
водой живой, отчаянной, летейской.

	* * *

Памятью, календарём, рекой -
к чёрту все аллегории! - там, где
секунда-оса заплачкой любой
исподволь жалит на каждом такте.
Чуешь, кто кого - в царстве ваты за
слоем скепсиса пополам с уловкой
дневного режима? Ан хватишься -
один в поколении, в дырявой лодке,
с такелажем родных морщин,
мыкателем, галерником горя
ловишь в баланде опыт, чин,
занавес...
	   Или за этим флёром
знать, что отпущенное ценно самим
сплавом дури, восторга, боли.
Робкой нежности горьковатый дым
обволакивает поневоле,
и задыхаешься - как богат! -
сущим листом - в переплетенье
неизбежных встреч и утрат,
в шелесте, в отблесках предвечерних...
Не молодечество, не испуг -
балласт ярлыков оставь, входящий
в заводи человечьих рук,
в бурелом человечьей чащи.

...Лавина ливня, за которой сад
новорождённой нежности корнями
уходит в сердце, кроной - сквозь любую
вину - к румянцу облаков. Закат
галерой с вёслами лучей кружит над нами,
лицом твоим никак не налюбуясь.

И обморочная сирень
всё заполняет ароматом
готовящейся страсти, льнёт к траве
доверия. Единственная тень
двух тел скользит куда-то
в тумане заводи - в бедовой голове.

Вот заклинание! Расколотый на части
мир одиночества, как рану, заживить
таким лекарством! И сквозь небылицы,
с мурашками неопытного счастья,
впервые в ночь любви,
как в омут новой веры, погрузиться.

Вторым рожденьем взят на абордаж -
так проступай испариной-росой
на коже век, цветов, камней!..
- Мечтательный мираж! -
...и цепь следов заносит за спиной
песком пустынных дней.

Последний трамвай с ночью спорил упрямо.
Девочка с матовыми глазами,
некто в плаще на оба крыла -
сидели внутри, в окна смотрели.
Кругом громыхали колёса. Апрелем
двоих одна дорога вела.

Деревья - туманные часовые
жизни - скользили сквозь дождевые
стру'и в этот безлюдный час,
озарённые фонарями.
Большего в закруглённой раме
не различил бы никто из нас,

а те глядели - такая малость! -
и на глади медленно появлялось
два лика. Капли текли по ним -
когда он поднялся и как-то боком,
поручень зацепив ненароком,
вышел, оставив полупустым

салон. А на следующей остановке
и девочка в промокших кроссовках
выскочила за дверь...
В безмолвии трамвайного парка
два отражения светят из мрака
друг для друга - теперь.

        * * *
				Exegi monumentum aere perennius...

Штриховка мартовских берёз,
обрубки лип.
В канаве - комьями навоз,
а рядом - сыпь

бычков, бутылок. Синька луж.
Землистый снег.
Полотнища белья и душ
капели. Бег

прозрачных, редких облаков
над цепью крыш.
И в небе тонется легко -
когда молчишь...

Родиться, верить, умереть -
всё лучше, чем
ковать изменчивую медь.
О рифмаче

на этом - хватит. И опять
давай туда,
где всё отчётливей закат,
темней вода.

	* * *

Неужели так просто - от Бога?
И - за пазуху? Полно. Всё от
самого' себя. Пара немного
да песка ненадёжный налёт.

Прячешь голову в каменной чаще
февраля - от наплывов реклам,
оцифрованных, томных, кричащих
"даждь нам днесь!" и "моё, не отдам!"

А потом всё-то память-обманка
распускает избытую вязь
о любви да о прочем. От манны
до гудков, не дождавшихся нас...

Задохнёшься, привыкнешь, подымешь
на прозрачное счастье глаза -
вот и всё. Успокоишься и лишь
поскорее вернёшься назад,

где позёмка и сталь-недотрога,
где озябшие губы сипят:
"Если что-то и было от Бога,
то теперь - от себя. От себя".

	       1

...а начиналось пиршеством Платона
в сторожке с важным именем "Дворца
образования", где в заоконном
пейзаже ночь гостила, без конца
пилось мёд-пиво, пелось до упаду,
со-чувствовалось в переборе тем
и верилось, что уж, конечно, сладим
с различием в характерах, в среде,
откуда родом двое иноходцев...

Так ошибиться! Время и житьё
бок о бок доказали, что придётся
осваивать послание твоё,
где в безразличных масках - ложь на пару
с надсадным раздражением. Вовсю
когтит, клеймит, корит второй Базаров -
добро, что хоть стреляться недосуг.
С глухим полупрезреньем иностранца
ты корчишь "правду-матку" - тем и горд,
стараясь понародней расплеваться
со всем, что выдумал. Похоже, сорт
важней начинки. Дело молодое,
но ясное. И как нельзя полней
всё примирит земля... Но разом вдвое
убавилось вокруг число друзей.

                                          май 2007

	        2
				Л. С.

...и смотрит сквозь меня, как бы боясь
за неподвижность черт и холод глаз,
и вал превратных толкований - чтобы
какого-либо комнатного шторма
с попутным излияньем избежать,
но, вместе с тем, и не отводит взгляд
от человека-прошлого. Во имя
его - едва ли. Чтобы не обидеть.

Тут Скилла и Харибда чувства - всё,
что от того осталось... Зарисо-
вывай чудовищ внутреннего Босха
и ухитряйся не терять ни лоска,
ни выдержки, ни головы - во весь
ноябрьский вечер. И когда уж лезть
из рамки мариниста остаётся
всем буйством красок (а по данным лоций -
что памяти, что совести - себе
бы надо врезать), вновь её в толпе
найти. Спешит домой, проходит мимо -
какой знакомой стать, какой родимой
была! - всё избегает приобнять
другого... Кораблекрушеньем сядь
и принимай - да здравствует условность -
и милостыню лёгкого поклона,
и чаевые двух прощальных слов -
спасибо, страсть! Храни себя, любовь...

                                           ноябрь 2007

	* * *

Тамбур накрест исчёркан шагами
там, где ночь догоняет состав,
где конвойные вышки - как самый
точный символ свободы. И прав
работяга из-под Уренгоя,
на дорожку залитый в умат,
и та девочка, что за героем
сказки едет в чужой Волгоград, -
и она права. Вот и старуха
в перешитом из драпа платке
всё частит в незнакомое ухо
об Алёшке, замёрзшем в тайге...
И мотается улей по карте
горемычных маршрутов, где нет
лишь тебя, обитатель плацкарта,
соглядатай, заика, поэт.
И не в том ли усмешка искусства,
чтобы в сотах людской правоты
выбрать этот строительный, устный
воск - на прочее годен и ты...

	* * *
				Vexilla regis prodeunt inferni
				verso di noi; pero dinanzi mira...

						Dante

Дымный отблеск ада. На местах
пачки трупов. Кровь течёт с экрана -
красноглазый недоросль в очках
мышкой добивает великана
с общечеловеческим лицом.
И апофеозом реализма -
не облезлый ясень за окном,
а цветенье виртуальной жизни
в оцифрованном грядущем, где
ветеран с базукой и кастетом
всё шинкует монстров и людей.
А в соседней комнате у деда
тишина такая, что хоть вой,
но не различим за канонадой
из колонок шёпот смерти - той
настоящей, вкрадчивой, заклятой.

Безвременье - в привычной череде
сезонов. Последние обозы осени
ушли на юг, но авангард победоносной
зимы застрял где-то на севере. Жёлтая палитра
выплакала все свои краски
от бесконечного ожидания. Оттенки земли
были оттенками серого
и медленно темнели.

Вечерний мародёр-ноябрь спешил
содрать последнюю листву с тополей
и залезть под одежду редким пешеходам,
куражась напоследок. На весах грядущего
жребиями лежали - покров обновления
и бесцветный саван тоски. Кожа пальцев
ощутила это, а ум вовсю служил глазам
и, как они, был слеп.

Снег начал падать. Хлопья-однодневки
окутали гирлянды уличных фонарей,
неоновые фрески, месиво тротуаров
в окурках и плевках, стада бегущих
машин - весь этот мир асфальта и бетона,
и прочей мертвечины. Покров ложился
равно легко на переполненные головы и урны,
и всем равно чужой.

Обряд ли некий в чёрных небесах
совершался, или обещанные осадки
принёс арктический циклон? Кристаллы
замёрзшей - по всем законам физики - воды
или пух очередного ангела,
отягощённого бессилием? Каждый
пусть выбирает вселенную себе по плечу
и глухоту - по слуху.

Спешило всё домой. Лишь вороньё
затаилось - в грубых складках
бездонной тьмы. Несколько долгих минут
обескураженный ноябрь, вооружённый
кастетом свинцового заката,
ещё боролся с лёгким десантом
за обладание усталым от распада миром,
и всё - в безмолвии.

Решилось. Безучастная земля
не узнавала себя. Всё то, что ненадолго
задержалось на её поверхности, светлело -
вопреки времени. В провалах подворотен
дворняга-ночь испуганно скулила. А на город
гордыни, глухоты и грязи опускался снег -
не осуждая, не противореча
и зная, что растает.

	* * *

Не прикипать - и скарб осенней жизни
газетой оборачивать, сносить
в нутро заказанной машины, если
не до ближайшей мусорки. Вовсю
трястись по незнакомым закоулкам,
извозчика дарить монетой, вновь
коснуться плёнки нажитого - что же,
быстрей управлюсь. Вот и всё.
                             Теперь
вернуться, как на место преступленья,
туда, где дом опустошённый сам
себя робеет и себе дивится,
где прошлое одно ещё живёт
на краешке уже чужой кровати,
где ветер налегает на стекло
своим плечом - такой же одинокий.

	* * *

Становиться смертельно больным героем из
не написанного Достоевским романа -
где бы монах, проститутка и князь клялись
в том, что окажутся вместе. И всем им рьяно
исповедаться - в самом плачевном виде,
задыхаясь от фальши сильнее, чем от горячки,
и, конечно, в конце заорать: "Идите
к ляду травить свои байки!" А как иначе
возлюбить этих ближних? Удобный случай
поблагодарить за микстуру во рту, за кашу
в непутёвой башке, за очередную получку
в кармане, за разные годы и стрелки на каждых
часах. Выйти вон со страниц. Разудалому "Мерседесу"
вслед отправить беспомощную кладь
литературы. Что же, пора закончить и эту пьесу,
раз героем того романа уже не стать.

	* * *

Бутылочку исконной заказав
и развалясь за столиком, вальяжно
окинул взором нескольких своих
поклонников (а заодно - чужого
успеха и величия), готовых
забраться в рот к нему, а то и душу
продать за ласковое слово, за
рукопожатье, за благословенье.

И седовласый мэтр, давно изведав
все таинства поэзии, давно
разъяв гармонию, как труп, вещал:
"Всё в мире - тлен и суета. Помрёте,
едва родившись. Ничего-то нет
под солнцем нового - ни рифмы свежей,
ни образа. Хотя, всё лучше, чем
ширяться или бить жидов. Дерзайте".

Те слушали, а он, пуская дым,
учил великим истинам - под мухой
и с огурцом в руке, скосив глаза
на гибкий зад официантки... Кто-то
задумался, простился и нырнул
в ночную паутину улиц, где
клянутся, любят, вынимают нож
без лишних предисловий.

	* * *

...недоверчиво и как внезапно! Потом
он за сутки в сумрачный глинозём
обращается. Плавится береста
междустрочных сомнений. Бюсты
обживают присутственные места
безголосого захолустья.

Что же, юные подпоручики фальши,
ваш черёд. Ни желчи, ни сил
не жалейте. Мол, нищим жил
посреди - как их там? - мещан
с обывателями (льнул к асфальту
одиночества, в усмерть пьян).

Травить ли, печатать? - Удобный случай
непристойности "дольнего" перед "горним"
вспомнить, да убоится всяк...
Над тростником смирения непокорный
ветер в клочки разрывает тучи
глухого грядущего... Здесь был - чудак.

...то ли мел на скале, то ли свежий мат
на гаражном листе - всё одно, что кровь
из костяшек. Книги -
пыльные узники библиотек. А над
срезанным стеблем - пыльца - любовь -
как ни рифмуй. Аut nihil.

	Элегия
				Е. С.

Уходит лето, как уходит жизнь -
невосполнимо, неисповедимо,
невыразимо! В этих "не-" кружись,
веретено забвения, где имя
и то уж устарело. Ткач скупой
перебирает не гроши - тот голос,
глубокое контральто с хрипотцой
едва заметной; тот бульвар, что вёл нас

по лезвию неузнанной любви;
тот ломкий жест чуть согнутым запястьем
поправить ветреную прядь - увы! -
лишь растрепался лён. И от напасти
подобной рябь улыбки разлилась
в излучинах лица под серым небом
каких-то матовых туманных глаз -
совсем заврался... До чего ж нелепо

тревожить угли памяти, когда
увиделись бы вновь - и не узнали
друг друга. Вдосталь счастья и стыда
на мелочь дней за годы разменяли,
химера, муза, женщина, - кому
выкрикивать озябшие фонемы,
да и жива ли?! Дон Жуан, хомут
твой тяжек, а потом смешон. Вот с тем и

вертайся на уже привычный путь
охотника - глазами вспять. Ну что же,
разбуженное сердце не вернуть
в тиски старинной робости. Похоже,
не в одинокой раковине - соль,
тем более, лекарство. Вот и спелись,
придуманное прошлое, пароль
к которому забыт. А значит, смело

актёрствуй на подмостках языка
немых аллей, расхристанного года,
полупрозрачных лиц, рифмуй - пока
за гримом из досужих анекдотов
со сплетнями, под коду "всё пройдёт",
заботливым суфлёром лицедейства,
седая осень заливает рот
водой живой, отчаянной, летейской.

					О чём шумите вы, народные витии?
					Зачем анафемой грозите вы России?

Иные времена, но эхо тех стихов
по-прежнему звучит. Не видно париков
на лысинах царей - всё больше президенты
с дипломом гарвардским и аглицким акцентом,
а ноты и слова те самые. Ну что же,
приятна искренность - при всяком цвете кожи.

Понять немудрено кичливую страну,
считающую, что холодную войну
когда-то выиграла. А значит, всему свету
указывать должна, то милуя при этом,
а то вовсю бомбя - покамест в лучшем виде
о демократии твердит её политик.

Трудней понять того безумца, кто народ -
за деньги? за престиж? или, наоборот,
чтоб в кресле усидеть и выглядеть достойной
марионеткой? - вёл в бессмысленную бойню
гуртом, не пожалев ни собственных солдат,
ни женщин, ни детей. Когда весь город "Град"
в руины превратил, когда колонны танков
    живых не отличали от останков...

Людей спасать пришлось. Так поубавьте прыть,
здесь вам не Косово и не Ирак. Учить
учите миру нас - не думайте соваться,
гостей не ждут. И без объединённых наций
кулак наш ядерный ещё не заржавел,
а то бы уж давно Россию ждал раздел
на несколько кусков - лояльных, безразличных,
сугубо сырьевых, вполне демократичных.

Блаженны павшие в развалинах Цхинвала
под журналистский трёп и визги либералов.

Любая власть мерзка и зиждется на лжи
с бездарностью, но есть такие виражи
истории, когда под отголоски пушек
среди безмолвных муз угрозы фурий слушать
приходится - и дать на них ответ. И в этом
я равно вижу долг и мужество поэта.

август 2008